Макс Ушлый
.
Искания живчика Юммта-9
.

манифест абсолютного панка
.
Бытие есть вброшенность
Мартин Хайдеггер
.
1.
.

-- Вот, вот, оно, подходит! Вперед родимая!

- прозвучал из темноты космический глас, и мы встрепенулись, словно враз проснулись от спячки, тревожного зябкого ступора высадочного предбанника. Молча переглянулись. Кто курил - нервно сплюнул окурки и деловито ввинтил их подошвой в гофрированное железо пола. Мерзко и надсадно зазудел зуммер, замигала желтая лампочка над люком, и одна за другой замелькали в полумраке фосфоресцирующие цифры обратного отчета. Шесть, пять, четыре, три, два - пуск!!! Нас выбросило в открывшуюся дверь люка мощной волной, мягким толчком в спину - туда, в темноту и ветер, в Иное, в неизвестность. Одного - к его подвигу и Продолжению, остальных - навстречу гибели. Гонка началась. Мы ринулись на штурм пространства несметной толпой, давя и расталкивая друг друга, затаптывая ослабевших, переплетаясь и схлестываясь жгутиками. Среди нас, живчиков, действует древнее неписанное правило, никто никогда нас ему не учил, но каждому оно известно: своим глотки не грызть. Толкайся; давись, расталкивай; а акросому в ход против своих пускать не смей.
К счастью, я оказался в первых рядах. Добежать первым! Успеть! Оплодотворить! - пульсирует в моем сознании одна-единственная огненная мысль, сверхцель. И точно такая же мысль пульсирует в сознании каждого из тридцати миллионов моих собратьев и соперников. И мы рвемся что есть сил, сметая на пути обалдевших вагинальных лактобацилл и продираясь сквозь густые гифы запущенной молочницы (блин!). Вот уже впереди показалась шейка матки. Она, на мой взгляд, чересчур широкая. Что ж, это прекрасно - значит, наша гостеприимная хозяйка любит детей, она их уже делала, и поэтому, скорее всего, впоследствии не будет выкидывать никаких заподлистых сюрпризов. В матку мы ворвались с гиком и воем, и мощное многократное эхо многих миллионов глоток отразилось от психоделически шевелящихся стенок эндометрия. Но что это? Впереди, прямо по курсу, растерянно толкаясь и перешептываясь, неорганизованно тусовалась толпа живчиков из другого папаши. Ааййй!!! Палундррра!! Эта шлюха уже где-то погуляла! На нас пахнуло ненавистным, отвратительным запахом - духом другого самца, его жизненными соками, его простагландинами, его гнусными генами, которыми - дай ему, гаду, волю - он заполонил бы всю Землю, набив ее до самых облаков своим отродьем, своими вонючими непричесанными выродками. Ага, так мы ему и дадим... Глаза мне застил тяжелый багровый туман; акросому свело, корпус подобрался. Я знал - это первые признаки надвигающегося боевого транса. Оглядевшись по сторонам, я увидел, что то же самое происходит с каждым из моих бесчисленных собратьев. Порвать, порвать всех! Нафиг! На свастику! В клочья! Противники явно болтаются тут со вчерашнего дня (идиоты), и поэтому они ослаблены, их энерджайзеры уже почти на нуле. Нечего было, ребята мешкать. "Эй, сющай, сющай!" - кричит кто-то из них, --"пасющайте сюда братья!"... Какие мы вам, нах, братья... Секунды короткого, наэлектризованного предгрозового затишья истекают, и мы рвемся к оппонентам. Мочи гадов! Нам, да и им, собственно, уже все ясно. Ни один из чужаков не должен ускользнуть. Мы сметаем их строи, как бумагу. Мы врубаемся, рвем, кромсаем их акросомами, хлещем жгутиками. Они что-то кричат нам сквозь шум развернувшейся бойни, но мы их не слушаем, и то, что они хотели нам сказать, тонет в хаосе многотысячного предсмертного визга. Вскоре на месте толпы враждебных живчиков остаются лишь клочья истерзанной цитоплазмы. На разлившуюся по округе тяжелую литическую вонь уже спешат стервятники-баланидии, а с ними наперегонки из открывающихся в стенках эндометрия фенестр - уборщики-микрофаги, в желтых служебных жилетках с флюоресцентными нашивками «CD4» на спинах: это эмблема их цеха. У нас нет времени разбираться ни с теми, ни с другими, и мы рвем когти дальше, вверх по утробе, к цели, к финишной прямой, где состоится последний, самый отчаянный этап гонки. Скоро должны показаться фаллопиевы трубы. Тут главное не ошибиться: ведь наша цель, наше Солнце - только в одной из них. Половина идиотов из наших, само собой, повернет не туда, и навсегда затеряется там в забвении, пока в каком-нибудь дальнем уголке брюшной полости, возле безвестной брыжейки, истощенные и отчаявшиеся, не будут поодиночке переловлены и пожраны макрофагами, к своему же собственному облегчению. Но я-то знаю один секрет; пока я сидел на этапе в эпидидимусе, мне его поведал один старый мудрый тромбоцит, с которым мы водили дружбу; и я уж точно не ошибусь в какую трубу мне повернуть. Дело в том, что зрелое, готовое, медовое Яйцо издает один очень тонкий, почти неуловимый и ни с чем не сравнимый запах, который нужно будет уловить на входе в трубу, и который, словно волшебная нить Ариадны, приведет меня, одного меня, к цели. Тромбоцит приблизительно на пальцах раскидал мне, на что похож этот запах, а я уж постарался запомнить.
.

2.
. Altius, Citius, Fortius!
Выше, быстрее, сильнее!
римская поговорка

.
Так мы рвались вперед и вверх, и я был в первых рядах. Начиналась финишная гонка. Скоро должна показаться бахромка, а за ней, в черной пустоте первичной полости, как край гигантской планеты - тусклый желтоватый бок половой железы. Я оглянулся назад. Прошел почти час с момента старта. За винтом остался немалый путь. Многие из наших, те, кто шел сзади, уже ослабели и сдались, затерялись где-то в оставшихся позади изгибах туннеля. У них теперь нет ни малейшего шанса, они обречены. Горе проигравшим. Ну ладно, теперь не до них. У меня все впереди, и мое главное испытание только начинается. Вот рядом, рассекая солоноватые волны первичной влаги, движутся мои главные соперники. Нас теперь всего две сотни, самых сильных и ядреных живчиков правого эпидидимуса. Мерно гудят моторы, на форсаже вращаются жгутики. В кильватер ко мне пристроился Ыщщч-28 - мой двоюродный брат по мейозу, с которым мы соперничали еще на стадии сперматогония. Хрен тебе, а не яйцеклетка, дорогой братец! Сейчас узнаешь, каково мошенничать. Я неожиданно слегка сбавил ход, и Ыщщч-28 попал в радиус вращения моего жгутика. Его страшно, со всей силы хлестнуло по головной части, контузило и ослепило; мотор-центриоль заглох на долю секунды, а потом начал работать с натужными кашляющими звуками. Ыщщч-28 потерял направление и, вращаясь нерегулярными сужающимися спиралями, с воем поврежденного движка ушел в сторону, врезавшись в стенку туннеля, где и нашел свой конец, а также прихватил с собою в небытие небольшую компанию клопов-хищенцев, мирно бухавших там на каком-то пенёчке и с интересом следивших за нашими состязаниями. На мгновение обернувшись, я увидел рассеивающийся черный дым и смыкающиеся ряды соперников, которых едва было не протаранил наш незадачливый “фоккевульф”. Тем временем, воспользовавшись тем, что я отвлекся на разборки с Ыщщчем, три крупных сильных сперматозоида, Юммт-397D, Лия-Гидроцефалѝя и Периферический Джо, временно скооперировавшись, оттеснили меня с ведущей позиции и теперь шли впереди ровным, мощным крейсерским ходом. Я сплюнул, но не стал до поры бороться за лидерство, используя фарватерную волну соперников и экономя силы для решающего рывка у финальной черты. Мы неслись вперед, ослепленные азартом, и не замечали какой-то странности творящегося вокруг; некоей небольшой анатомической неправильности фаллопиевой трубы… Встречающаяся нам на пути вагинальная фауна вся была, как на подбор, весела и обдолбана, очевидно, по поводу первомайской демонстрации. Никто не загораживал нам дорогу (только попробовали бы!), а наоборот, встречали нас очень тепло, искренне, дружелюбно, с большим душевным подъёмом. Публика толпилась вдоль стенок, безобразничала, дралась между собою, галдела и радостно болела за нас, поддерживая наш боевой настрой; поднимая, так сказать, наш командный дух. У многих из местных жителей были большие красочные транспаранты; остальные просто дудели в бутылки из под "Оболони" и громко скандировали: "Да-вай! Да-вай!". И мы давали. Ух, как мы давали! Я думаю, не нужно вам объяснять, что каждый из нас, живчиков, считал что слова поддержки относятся именно к нему. Мы эгоцентрики от природы. Это было очень трогательно, и я украдкой смахнул непрошенную слезу с уголка глаза. Да, это же мы, молодые и сильные; мы, несколько сотен оставшихся в строю счастливчиков из почти тридцати миллионов, летим, словно гордые орлы - нет, “Стелсы”, над психоделическими эндометриевыми горами и долинами к своей решительной схватке в конце пути. Мы не замечали, или не хотели замечать, некоей, скажем так, чрезмерной бравурности, с которой нас поддерживали пьяненькие местные. И кстати, когда это они успели заготовить транспаранты?..
Поток моих мыслей был прерван неожиданным событием. Откуда-то спереди, из тьмы туннеля, донесся глухой рокочущий звук. Мы переглянулись и невольно сбавили ход. Звук повторился, теперь он казался гораздо ближе. Что-то огромное и тяжелое, словно груженный с верхом щебенкой товарный поезд, приближалось к нам из мрака – огромное и не слишком-то доброе. Блин, что же это могло бы быть? Тем временем над трибунами надрывно завыла сирена, и публика со зрительских мест куда-то быстро и незаметно ретировалась, некультурно побросав на скамейках банки из под пива, недоеденные пирожки и прочую ботву. Что поделаешь, - подумал я - бычьё, провинция! Ну уж погодите у меня, уж я когда тут всерьёз обоснуюсь, то я вас быстро порядку научу, черти немытые! Грохот тем временем приближался. Мы все остановились в растерянности.
Далее события развивались с головокружительной и пугающей быстротой. Я всегда был парень не промах, и с клеточными микромозгами у меня всегда всё было в порядке. Я сообразил, что лучше не рвать когти к Цели прямо сейчас, а немножко переждать. Я отскочил в сторону, и спрятался за какой-то багровый пульсирующий выступ, свисавший со стенки туннеля, подобно восхитительному сталактиту. Я успел как раз вовремя. Сель, обвал, горная лавина… с чем еще можно сравнить рокочущее буйство неистовствующей говняной стихии? Поток с грохотом проносился мимо, сметая моих братьев и сестер, ломая их хрупкие цитоскелеты, размазывая страдальцев по стенкам туннеля. Мой выступ дрожал и трясся, у меня едва хватало сил держаться за него. В душе почему-то нехорошо ныло. Через несколько минут все полностью стихло. Я вылез из-за сталактита и огляделся по сторонам. Всех наших унесло потоком в темную даль, лишь справа и немного позади, размазанное по стенке туннеля, затухающе кукожилось то, что еще минуту назад было Периферическим Джо. Я был один, полностью один. Один. В жопе.
.

3.
.

В этом мире нет совершенно никакого смысла; и тот, кто это узнал,
обретает свободу.
Альбер Камю

.
Да. Жуткая догадка, которая начала зарождаться в моем сознании еще когда мимо несся коричневый сель (и о чем проницательный читатель уже, вне всяких сомнений, давным-давно догадался), теперь выросла в окончательный медицинский факт, и зияла теперь предо мною космическим холодом своей убийственной очевидности. Гомики. Да. То, чем по ночам пугала нас бабушка Сертоли в уютном извитом канальце Н4578/6А правого яичка, когда мы баловались и не хотели ложиться спать, и что я всегда считал лишь выдумкой - древним, дремучим, античеловеческим фашистским мифом – оказалось жуткой реальностью, и случилось со мной. Почему со мной, почему именно со мной ?!! Я закричал что есть мочи, и орал до тех пор пока не охрип. Когда я замолчал, искаженное эхо моего безысходного вопля еще долго отражалось в самых отдаленных уголках пищеварительного тракта, пугая его обитателей, и заставляя их испуганно прятаться в свои укромные маленькие норки, проковырянные в говняной массе. Потом снова наступила ватная тишина. Я снова был сам. Один. В жопе. Я заплакал. Нет, я ничего не знаю, я не верю этому, не хочу верить. Я все равно дойду и прорвусь, выживу, я найду Её. И я рванулся вперед, в темные провонявшие говном недра толстого кишечника.

.

4.

.
Самец активен от отчаяния, от необратимой вброшенности в закрытый со всех сторон мир материи. Так мечутся в камерах буйные пациенты, царапают стены заключенные
А. Дугин
.

Стоит ли описывать то, что происходило в следующие несколько часов моей одиссеи - всё то, что я видел на своем пути; все ужасы ободочной кишки? Словами ведь все равно этого не передать. Опишу лишь кратко. Я отчаянно и ослепленно рвался вперед, пробиваясь сквозь тухлые массы преющей корейской морковки, недосоленного оливье (настоящий Новый год, блин, ей Богу!) и картофеля фри, не обращая внимания на ожоги 3-й степени, приключавшиеся когда я проходил сквозь вкрапления кавказской аджики по полтора рубля за банку. Я захлебывался в перетухшей бодяжной “Фанте” и подрывался на газовых пузырях, всплывающих из говняных пучин; переплывал кефирные болота и поскальзывался на кисельных берегах. Странных, очень странных созданий встречал я на своем пути: настоящие ночные фантазмы обнюхавшегося хлороформа больного на голову горбатого патологоанатома. Гигантские бледные ленты шевелились где-то совсем рядом в первичном мраке. Чьи-то липкие щупальца высовывались из крипт в стенках туннеля и тянулись, тянулись ко мне, чтобы схватить, затащить, переварить... От увиденных ужасов я поседел, и теперь я – белый, словно некий влажный опарыш; бледный как и подавляющее большинство обитателей Недр, за исключением, пожалуй, элегантных аскарид, готичными чёрными субмаринами проносившихся мимо меня из темноты в темноту. С аскаридами я, кстати, впоследствии подружился. Они классные. Но не будем забегать вперед. Некоторые из встреченных мною созданий в ужасе шарахались от меня, как от невиданного дива; некоторые - таких было большинство - пытались меня слопать, а некоторые - и это было самое страшное - после короткого замешательства принимались хохотать, заливисто и уничтожающе хохотать мне вслед, и этот хохот, словно дьявольское наваждение, как клеймо несмываемого позора, преследовал меня на всем пути сквозь Толстую кишку. Он и теперь порою звучит в моих ушах в горькие и одинокие минуты сомнений и саморефлексии, словно подводя честную и мучительную черту окончательного знаменателя под всеми трудами моими и думами.
Но я отвлекся. Короче, так и шел я сквозь немыслимые зловонные пучины, пока совсем не выбился из сил. Наступил момент, когда у меня не осталось ни энергии, ни желания двигаться дальше, ни даже боли – ничего, кроме пустоты и апатии. Только б остаться в тени - и не дышать. Я увидел какое-то ответвление в стенке туннеля - ход, ведущий в глухой темный тупичок. Я свернул туда. Кулем повалившись на пол, я провалился в бездонное забытье, черный припадок без красок и сновидений.
.

5.

. Обреченности и колодцы,
Подземелья и суициды
Янка Дягилева

.
Так лежал я в темноте, скрючившись в мертвенном, ледяном оцепенении, очень долго, наверное целую вечность, или несколько дней, то забываясь тяжелым сном, то снова катапультируясь в трагический мир, и мне не хотелось быть. В вашем языке, Двуногие нету слов, чтобы описать ужас той бездны, в которую я заглянул. Мимо моего тупичка, словно пещерные воды, журчали тихие кишечные соки, и бледные порождения Мрака порою заглядывали на меня из просвета основной кишки своими белесыми бёльмами. Но мне не было до них никакого дела, я не боялся их, мне было все равно. Когда нет надежды, то нет и страха, одно лишь сухое, выпаренное отчаяние существования; и время, бесконечное время с тоскою, которую оно несет. Часы, или может быть годы, проплывали один за одним, как мертвые желтые фонари вдоль пустынной ночной улицы, ведущей из ниоткуда в никуда. Я думал - это не кончится никогда, это будет длиться вечно, и не будет исхода.
Но я был юн и плохо знал жизнь. Конец этому состоянию был достаточно неожиданным: митохи в моем хвостовом отделе внезапно свело от какого-то нового, неведомого мне доселе чувства. От голода. Так мне потом объяснили аскариды. Запасы АТФ во мне заканчивались. Я физически почувствовал, как покидают меня жизненные силы. Восемьдесят часов – время, отпущенное мне для исполнения моей миссии в мире - истекали, и мне пора было уходить. Я понял - я умираю. То, о чем так долго.... Тут я сделал удивительное открытие: умирать мне совсем не хотелось. Жить, метаться по сизым говняным трясинам, хитросплетениям кошмарных снов и немыслимым пердям, даже без направления, цели и смысла – лучше, все равно лучше, чем просто вот так вот взять и исчезнуть. Я собрал последние силы, с третей попытки завел жгутик, рванулся вперед и вцепился акросомой в проплывающую мимо жирную трихомонаду. Жрать, ух как же хочется мне жрать, блин!
......

.

6.
.

Земля начала свой танец, схожий с биением сердца. Лес, всё что было в лесу - заиграли музыку к этому танцу. И он понимал всё - музыку, танец. Пел лес, пело море зелёных полей к северу от холма, пели маленькие пичужки.
Ю. Мисима

.
И с той поры я скитаюсь по организму хозяина, движимый одной лишь единственной силой, самой могучей во Вселенной; силой, могущественней даже чем любовь: отчаянием. Я изменился, приспособился к своему странному положению. Теперь я мутант - выродившееся патологическое существо, неплохо приспособленное, и вполне соответствующее тому больному миру, в котором я оказался. Миру, в котором возможно то, что произошло со мной. Сбацаем же в этой дыре немного рока. Моя акросома превратилась в мощное атакующее оружие, в жвалы, способные разъедать, прогрызать и пожирать. Я научился охотиться на кишечных палочек, а также на более крупную и продвинутую дичь. Я научился успешно съёбываться от Т-киллеров, макрофагов и прочих представителей Правопорядка, которыми кишит организм этого ублюдка. Я научился прогрызать стенки кровеносных сосудов и выходить в кровеносное русло, похищая жирные и питательные кровяные тельца, а также путешествовать с током крови и забираться в самые удаленные уголки тела хозяина, о существовании которых вряд ли подозревают даже самые увлеченные патологоанатомы. Умело щимясь от копов- Т-киллеров, я научился проворачивать такие хитровыебанные физиологические аферы с этим организмом, что я вам о них даже и не хочу рассказывать. Впрочем, хозяина своего я стараюсь особо без нужды не обижать. Он и так у меня того… Богом обиженный. И в конце концов, это мой дом. Мы с ним в одной лодке. Он сейчас несется в гремящей кишке метротуннеля в свою опостылевшую контору, сжимая под мышкой свежий выпуск "Вестника гомосексуалиста", а я грызу корейскую морковку у него в двенадцатиперстной, и получается, что мы с ним оба в одной большой экзистенциальной жопе. Моя мембрана задубела: пообщавшись с аскаридами, я вызнал у них биохимический код устойчивости шкуры к желудочному и кишечному сокам, и перенял фичу. Да, теперь я свободно могу плавать в желудке, и запускать зубы в лакомства, которыми потчует себя хозяин там, наверху. Особенно мне нравится выходить на кислотную тусу в желудок по субботам, под вечер. Тогда сверху на меня выливается немерянное количество пива, и очень часто в этом пиве плавают веселые разноцветные пилюльки. Уж тут-то мне раздолье, уж тут-то мне приволье!!! Сожрешь бывает парочку, захлебнешь изрядно пивом, а резервуар тем временем начинает ходить ходуном, пиво плещется, волны и брызги накрывают с головой, чипсы плавают по пиву словно весёлые лодочки, и снаружи музон хуячит вовсю. Дискотека, ей богу! Особенно мне нравится когда Извне запускают Hey Boyz Hey Girlz, или Smack My Bitch Up, ну или Ice Ice Baby на худой конец. Тут, правда, есть одна опасность: мы как-то с хозяином так колбасились всю ночь напролет, пива воще до хуя было, но под утро гаденыша вдруг внезапно потянуло блевать. Началась как-бы некоторая сейсмоактивность, сначала небольшая, потом по нарастающей; все хлынуло к пищеводу, и вся тусовка срочно ринулась к пожарному выходу. Копы-охранники наотрез отказывались открывать нам запасную язву, двух трепонем-кислотниц просто затоптали в давке. Я едва успел справиться с течением и давкой у спасительного пилорического клапана, и заханыриться за безопасным поворотом двенадцатиперстной кишки, где глисты уже раздербанили капсулу с ‘crystal meth’ и пускали по кругу. Уффф. К катапультированию Наружу я пока еще не готов. Мне и тут тепло, вольготно и здорово. Еще частенько во время таких субботних отрывов сверху вперемежку с бухлом приплывают мои собратья - молодые глупые живчики. Они веселы, полны энтузиазма, с ходу орут "пацаны тут движ!", дерутся и ищут яйцеклетку. Я испытываю жалость к ним, ведь их судьба коротка и печальна: не имея моего опыта и моих наворотов, они в считанные минуты растворяются в желудочном соке, даже не успев толком вкурить (счастливчики!) что, собственно, происходит. Мне, как я уже говорил, жалко их, но что я могу сделать, и как я могу помочь им? Такова, как говорится, жизнь. Снизу на моей памяти никто из наших еще не доходил. Я один такой. Живу один. И в общем-то, живу неплохо. Часто в последнее время стал я задаваться таким вопросом – а так ли уж ужасна моя участь? От аскарид я услышал о тех многочисленных и садистских способах, которые Двуногие применяют с одной лишь единственной целю – чтобы мы, Головастики, не стали ими; чтобы не пустить в их перенаселенный и суетный мир еще одного горластого двуногого грубияна, который будет бросать окурки мимо урн, стучать кулаком по столу у босса, требуя прибавки к зарплате и, слегка подкушав водочки по воскресеньям и профсоюзным праздникам, бить бубны приятелям и случайным прохожим на улице. Сколько бессчетных квинтиллионов моих братьев и сестер безвестно сгинуло, задохнувшись в удушливых складках зеленых ароматизированных гондонов с пупырышками, с присвистом летящих наперегонки с луковой кожурой и картофельными очистками вниз по мусоропроводам в подвалы многоэтажных домов в перенаселенных мегаполисах Китая и Юго-Восточной Азии? А сколько навек засохло между глянцевых страниц иллюстрированных журналов, безрезультатно пытаясь пролезть меж бедер несуществующей Кристины Агилеры, и так никогда и не вдуплив, что настоящей и трехмерной эта баба может стать только в воспаленном сознании Двуногого придурка? И в конце-то концов, из всех миллионов наших, оказавшихся в правильном месте и в правильное время, всего у одного - всего-навсего у одного! - есть шанс на Солнце, на развитие и Продолжение. Почему я решил, что этим одним мог бы быть я? Странно, об этом я раньше как-то и не задумывался. А тут я – в тепле, сытости и довольстве. Я – выживший; хоть и сам не знаю – зачем?
.

7.
Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни.
Л.Н. Толстой
.

И часто подумываю я, а не пора ли остепниться мне, успокоиться, найти себе кишечную крипту поуютнее, и мирно коротать там свои дни в разведении эшерихий, а по вечерам сидеть у уютно потрескивающего камелька и вести неторопливые поучительные беседы со старыми друзьями моими, нематодами и бледными трепонэмами? Что ж все колбасит и мечет меня по коридорам протухшего и растленного Мирового Организма, чего ещё ищу я в пропащей моей жизни? Разве не ясно сказал я сам себе давным-давно, в самом ещё начале, в безнадежной своей юности – остынь, чувак, скрепи сердце и просто прими всё как есть. Тут ничего нет, не будет и не может быть. Кроме говна, разумеется, уж которого тут хоть завались. Так что же так долго, бесконечно долго, так замирающе томительно высматриваю я за каждым очередным поворотом подвздошной кишки?...
Несколько раз продумывал ведь я и такой вариант: а не пройти ли мне весь мой Путь по Тракту назад, затаиться у Входа, выждать, и подгадав момент, когда хозяин мой купается в местной баламутной Переплюевке, незаметно скипнуть во внешнюю среду, навсегда покинув Матрицу, и заплыть под плавки к какой-нибудь Глаше? И там, после долгих годов тьмы и безысходности, встречу, наконец-то, я Солнце Моё, мою Яйцеклетку; мое Продолжение. Однако, повыясняв у нематод, я пришел к выводу что такая затея чересчур рискованна. Во-первых, они нарассказывали мне жутких историй про лютых хищников-коловраток, которыми кишит свирепая и открытая всем стихиям Наружа; про мазутные, крезольные и ацетиленовые ветры которые дуют в неприветливых Реках Наружи. Но главным ужасом Наружи, сущей преисподней по их словам, аскариды называли некую ГорСанЭпидемстанцию, о которой поминали они через слово, и при этом зябко ёжились и крестились. К тому же, и это пожалуй самое главное, аскариды предупредили меня, что людские женщины не очень-то приветствуют подобные Сюрпризы-Во-Время-Купания, и еще наплели мне какую-то совершенно дикую муть про какие-то крюки, лезвия, тазы и насосы, в которую я совершенно не врубился; но так или иначе, осуществление своего плана я отложил до неопределенных времен.

.

8.

.
Всё это хуйня; потому что вообще всё хуйня.
Ушлый; автоцитирование
.

Неизвестно в какой связи, вспоминается такая история. Вышел я в тот раз в кровяное русло в районе воротной вены. Это самое струевое место, когда хочешь узнать свежие новости, встретить многочисленных знакомых и отдегустировать последние новинки фармакологической, красильной и пищевой промышленности. Все было как обычно, и даже немного скучновато. Сначала мы со знакомыми клостридиями поиграли в викторину "Угадай какое Е", пока один из нас стоял на шухере чтобы не появились копы. Я правильно угадал Е211, Е405, Е462, и еще кучу всякой всячины, и выиграл большой сгусток жирных хиломиконов, которые заточил тут же на месте, пока кто-то ненароком не скоммуниздил. Потом смотрящий отсигналил нам, что видит мусоров в пределах видимости, и мои Грам-негативные приятели по скорому отпрощались. Они скипнули в недра печёнки; а мне туда ходить никогда не нравилось, как не нравится рачительному корабельному каптёру спускаться в сырой проржавевший трюм судна, и лишний раз расстраиваться, в очередной раз убедившись в том что на плаву корабль держится исключительно из-за принципа "такое не тонет". Поэтому я приханырился в небольшой боковой синус, и когда копы с воем сирен и светом фонариков пронеслись мимо по своим делам, вылез обратно. Всю контркультурную тусу распугали, паскудники. И чем теперь, спрашивается, заняться до вечера? Я от нечего делать досадливо попинал об стенку артерии старый жухлый эритроцит, отскакивающий от стенки со звуком полуспущенного мяча. Тут я заметил, как по основному руслу воротной вены плывет нечто экстраординарное, странное, невиданное мною до сих пор. В отличие от подавляющего большинства обитателей моего хозяина, имеющих, под стать хозяину, стандартную дряблую пато-органическую внешность, это новое нечто было симметрично, четко, серебристо, и жужжало небольшим винтом с моторчиком, который был присобачен на дорсальной его стороне. - Эй, привет, как дела?! - дружелюбно спросил я у киборга. В ответ диво навело на меня свои недобрые красненькие визоры, и внезапно, не говоря ни слова, ослепило вспышкой мертвящих фиолетовых лучей. У вас когда нибудь бывало такое чувство, что вас взяли и проинтегрировали, а заодно продифференцировали одновременно в обе стороны по асимптоте, и каждая из ваших производных и первообразных, обретя отдельную личность и свободу воли, убегает вдаль по несходящемуся ряду Фурье к самозамкнутому в себя лимиту? От шока у меня едва не наступил коллапс нервной системы, я едва успел отскочить. К счастью, зацепило меня только краем. "Архиватор сознания в ход пускает, гад" - понял я. Нет брат, это мой лес, и такие шутки ты со мной тут шутить не будешь! Я резко подскочил к киборгу, и, еще раз ловко уклонившись от пакостных бледнопоганых лучей, мощным йокогири по зубам привел бесчинника в чувство. Был такой звук, словно бьёшь по пустой жестяной канистре. Затем я схватил негодяя за грудки, и начал трясти что есть мочи со словами: "Ты на кого работаешь, волчара? Колись, гад, а то я тебе сейчас мигом матку мехом вовнутрь выверну!" Тут киберг видимо понял на кого нарвался, и в целях спасения своей шкуры начал активнее сотрудничать со следствием. "Не бей меня! Я наногеликоптер ЦРУ, тайно запускаемый в кровяное русло по инициативе высших эшелонов власти, имеющих секретные сношения с инопланетными особями, с целью шпионажа за советскими уринальными наносубмаринами. Холодная война давно уже выиграна Западом, и кровяное русло большинства обитателей Земли осталось за нами; лишь в отдаленных закутках гемолимфы пауков-крестовиков, живущих на чердаке дачи деда Степана, что в деревне Нижняя Мамлеевка, мы иногда еще встречаем последние оставшиеся очаги сопротивления - отдельные героические наносубмарины с красными звёздами, остатки некогда могучего флота - которые мы тут же безжалостно уничтожаем. Надалек тот час, когда мы окончательно захватим контроль над пространством, и тогда с помощью своих излучателей тотально зазомбифицируем сознание жителей планеты, склонив его к повальному инцесту и скотоложеству, тем самым опрокинув планету в пидер-пространство, где её незамедлительно выебет и сожрет гигантская хтоническая выхухоль Васенька, предварительно заплатив американскому президенту солидный куш".
У меня от возмущения отпала челюсть. Я знаю, что дом мой не фонтан с золотыми рыбками, но когда кто-то чужой вот так вот внаглую оскверняет и посягает...
“Слушай, ты вонючая буржуйская машина смерти! - заорал я ему в визоры. Ни хера у вас не выйдет! Мне из достоверных источников доподлинно известно, что с Васенькой не далее как на прошлой неделе по-взрослому разобралась мировая эсхатологическая сколопендра Шурочка, да так, что подхалимам теперь клочья обдристанной, пахнущей псиной Васенькиной шерсти придется собирать еще две мегакальпы по мирам, весям и измерениям; с дедом Степаном у нас давно всё замётано, у него в подвале стоит вечный змеевик на плутониевом топливе, бесплатно подогнанный ему еврейскими боевыми гномами на условиях сотрудничества, и он своих пауков в обиду теперь никому не даст; а на президента Америки вся братва из 7-й палаты 5-й Дурки, что на Песках, синхронизированно посылает негативные ментальные импульсы каждый раз после вечернего обхода, и синхронизатором у них работает как раз нянечка Петровна, которой они всю ситуацию вкратце изложили, и она согласилась предоставить свое ментальное пространство во служение Силам Добра; так что излучение концентрируется в ней, многократно реверберируя и усиливаясь, а потом хуячит мощным зеленым лучом прямиком по Пентагону! Во!!! И долго ваш президент после такого массированного прессинга протянет, скажи мне на милость?”
Экстренно проанализировав полученную информацию, робот-шпион сначала сник, синевато помигивая индикаторами охуения; потом совсем закручинился; завертелся, засуетился на месте, конвульсивно перебирая манипуляторами. Судя по всему, у него в этот момент перегорали какие-то ключевые модули псевдоинтеллекта, и вскоре он, придурочно захихикав, сломался, выключился. Погасли недобрые красненькие огоньки визоров, остановился винт на спине, и безжизненную груду металлолома со скрежетом поволокло течением в печень, где буржуйский металл будет переварен и использован на синтез новых красных кровяных телец. Правильно говорят: "Знание - сила." Навешаешь кому-то хуйни на уши, и вроде как самому полегче становится.
.

9.
. Трупный яд гнилого либерализма
Г. Климов

.
Но нет, не доведется мне, видимо, спокойно встретить старость, сидя в кресле-кончалке и перечитывая любимый свой пятый том “Исповеди червя-говноеда”. Хозяин мой стал что-то сдавать. Я еще в прошлом году заметил, что местная полиция стала ослабевать. Демократию, что-ли, хозяин вводит в организме? Либераст долбаный. Раньше, когда мне по делам, бывало, случалось выходить в кровоток, то буквально спасения не было от копов, поганых этих Т-киллеров. Только сунулся в сосуд – а они уже тут как тут, и кидаются на тебя, как голодные цепные псы. Только и успеваешь схватить эритроцит - и дёру; завернешь за поворот капилляра, и скорее вгрызаешься в стенку – назад, в теплую тихую паренхиму, к безопасности. А они тебе сзади уже жгутик обкусывают. А теперь все по другому. Вылезешь в кровоток – а там раздолье. Делай что хочешь. Гуляй не хочу. Большинство копов куда-то подевалось. Пару-тройку все-таки заметишь в пределах видимости, но полудохлые они какие-то все, чаморошные. Погонятся за тобой, на полпути запыхаются, остановятся, потерянные и неодуплённые, кругами бродят, в носу ковыряют; а меня уж давно и след простыл. Раздолье жизнь! – скажете вы. Оно-то да; да всё же что-то не так. Копов стало меньше, это правда; зато развелось всякого сброду без числа, хмырья воще какого-то непонятного, без роду и племени. Ловить-то их теперь некому! Вон вчера, например, вылез я прошвырнуться по кровухе по быстрому в районе правой яремной вены (ну, знаю - оборзел, вырулил считай что на хайвэй на ворованной тачке да без номеров – патруль-то сейчас не в силе. Да и толстый я стал теперь – в капиллярах уже застреваю. Не то что на самом деле толстый – большой просто, мощный. Макроскопический, блин.). Ну и вот. Иду, значит, по авеню, а навстречу мне вижу кодла валит какая-то. Девятеро. Все какие-то непонятные, лохматые чмыри, черные, жгутиками со всех сторон обросшие; саркомастигофоры воще какие-то говноухие, слова другого не найду. Я всю местную шалупонь в принципе наперечет знаю, как по "Настольной книге венеролога", но таких до сих пор не видывал. Гастролеры. И начинается тут стандартная прелюдия: “Эй, слышь ты, с длинным жгутиком! Иди сюда. Дать тебе что-ли денег, чтобы в парикмахерскую сходил? Чувак, слышь, ты чё оглох? С какого ты органа?” Я им ответил, с какого. Не понравилось им, как видно, что-то в моем ответе, окружили меня, зажали в угол, и как давай месить псевдоподиями – думал крышка мне. Я хоть и здоровый, но их-то много! Троих я сразу жгутиком вырубил, двоим глотку акросомой прогрыз, ну а остальные навалились, сбили меня с ног и давай мудохать по чем ненадобно. Чуть не крикнул “ Мили-и-и-ция!” Вовремя, правда, заткнулся, потому что воремя просек: если нас на Петровку в Тимус загребут, то пипец будет и им, и мне. На счастье, тут хозяин видимо закинулся каким-то антибиотиком; сверху из мозга потянуло скверным удушливым душком; сначала захотелось кашлять, потом перехватило дыхание и пребольно свело митохи. В глазах потемнело. На дыхательные цепи, видать, действует бодяга. Я увидел, как чужаки, которым в момент стало не до меня, падают на пол, бьются в конвульсиях и затихают, и их уже бесчувственные тела уносит кровотоком в темные прогнившие недра хозяинова организма. Я кое-как справился с удушьем, и собрав последние силы, едва успел пробуравить стенку сосуда и скипнуть в безопасную нейтральную зону – соединительную ткань. Уфф. На этот раз пронесло. Но что же это творится в мире в самом-то деле, товарищи? Одна знакомая аскарида, которая всилу своего продвинутого жизненного цикла много путешествовала по Наруже и много видела, сказала мне что это AIDS – Anally Injected Death Sentence. Видать, отпихторил моего бедного хозяина какой-то мутный, неправильный человечишко. И захворал мой хозяюшко не на шутку. Они, аскариды, с товарками на тот момент всерьёз подумывали о том, чтобы эмигрировать – в бурой катапульте да в бега, на волю стихий, “Белизны” и ветра. К лучшей жизни. Аскариды - подруги тертые. Они просто так от нечего делать фуфла не гонят. Когда они что-то говорят, их надо слушать. Они везде устроятся. Плевать они хотели на всякие визы и гистосовместимости.
Итак, крысы сваливают с накренившегося корабля. Это тревожный признак.

.

10.
.

На свете счастья нет,
Но есть покой и воля.
А.С. Пушкин

.
Пора видимо, и мне что-то предпринимать. Переходить, так сказать, на новую ступень эволюции. У нематод жизненный цикл - а у меня что, нет? Аскариды мне рассказывали, что в Наруже есть такие твари, которые сначала выглядят как обычные глисты и ведут соответствующее существование в говне, самокопании и жухлых листях, а потом вдруг резко раздупляются, уходят в глубокий ахуй на несколько дней, и за это время разительно преображаются – выращивают крылья и потом летят-свистят куда хотят. Вот я и думаю. Когда мой хозяин снова пойдет куда-то колбаситься на своих дрожащих подкашивающихся ножках (да, этот гондон тоже, по-моему, всё понял, и поэтому хочет добрать от жизни всё -- пока еще есть время да носят ноги) – так вот, когда он снова закинется своими пилюльками, то я ухвачу ту фиолетовую, с зайчиком, что так мне понравилась в прошлый раз, и вдобавок еще прихвачу кусочек канцерогенного генетически модифицированного картофеля, который он жрет постоянно и который уже давным-давно перехуячил весь генотип в половине его клеток. Тогда я буду иметь в своем распоряжении всё необходимое для трансмутации, как внутренней, так и внешней. С добытыми артефактами я удалюсь в самый укромный угол аппендикса, темного и глухого места, где я корчился от отчаяния в первые, самые страшные дни своего пребывания тут; куда приходят умирать лейкоциты, и где глисты воют от безнадеги, как на Луну, на случайно закатившуюся сюда таблетку трамадола. Там я закинусь исходными компонентами, и впаду в глубокую медитацию, каменное оцепенение, которое будет продолжаться несколько дней. Я окружу себя толстым коконом, сквозь который едва будут пробиваться глухие удары индастриал-рэйва. Как говорится, мы танцуем на палубе тонущего корабля, и напеваем - тра-ля-ля-ля-ля... Уродливо разросшаяся опухоль нервной ткани, слизь осознающая, заключенная в дутый костяной пузырь с ноздрями и смотровыми дырками бойниц, всё еще живёт, всё еще болит, будоражится, пульсирует и посылает отчаянные электрические импульсы мясной кукле, заставляя ее судорожно дергаться, ходить на работу, сосать хуи, жрать, разговаривать и накачиваться пивом. Колбасься хозяин, оттягивайся родной на полную. Недолго ведь осталось тебе. Потом я вылуплюсь из кокона кое-чем совершенно новаторским – безглазой розовой личинкой-мясоедом, и пойду в свой последний круиз по хозяину, не ханырясь по углам, как раньше, а напрямую, сквозь ткани и связки, удваивая живую массу в считанные часы. И когда мое опостылевшее обиталище - корчащееся в агонии тело – в агонии, продолжавшейся, по сути, всю его жизнь – когда это тело наконец дернется в последней судороге, застынет и навсегда успокоится - я тоже застыну ненадолго. Тут важно не прогадать момент, ведь той форме жизни которой я собираюсь стать, под землей неуютно, не хватает того размаха. Когда лёгкий, будто бы пустой гроб понесут к могиле, я наконец вылуплюсь, прогрызу изнутри зубчатыми жвалами сморщенную опустевшую оболочку – моего бывшего хозяина, и явлюсь удивленному миру – охуевшим медикам, педикам, гопникам, гностикам, киборгам и родственникам - чудовищной гаплоидной стрекозой размером с порядочную ворону. Так вот вы какие, люди, мать вашу. Смотрите же на меня и хуейте, ведь это я - новая ступень эволюции, неслучившийся человек. А ведь я мог быть таким же как вы, носить штаны, сморкаться в носовой платок и строить всяческие лепрозории. Потом, распустив свои черные перепончатые крылья, я кругами взлечу над кладбищем, над городами, дорогами и пустырями, над гудящими подстанциями и ржавыми каркасными конструкциями на горизонте, и над проводами ЛЭП, отблескивающими на умытом дождем предзакатном Солнце и бегущими в неизведанные земли – туда, где нет Тошноты, где жизнь как прекрасный и чистый древний миф, а люди - вечно молоды. Туда где нет вас, где нет нас – нет, не было, и никогда не будет. К счастью. Дорога в тот край навеки закрыта – ни мне, ни тем более людям туда не дойти, не долететь, не доплыть, не дохаркнуть и не доползти. Может быть только, в лучшем случае – довыть. И я не полечу за уходящим солнцем. Я просто усядусь, словно ворона, на мокрые блестящие провода, обхватив их своими мерзкими суставчатыми лапками, и охуевая от собственного мрачного величия, буду стрекотать миру – дорогам, и крышам, и синим горам, загорающимся окнам, сумеречным тополям и дымящим на горизонте трубам - свою странную песенку, песенку про то чего не было, нет и не будет – про жизнь, диплоидное человеческое житие. Садись и ты рядом - скрутим пяточку, затянемся, пустим сизый дым в сторону заката, и будем поплевывать вниз в пыльную придорожную траву. Хой.
.
.
.

Примечание. Данный текст рекомендуется в качестве дополнительного пособия по Анатомии и физиологии человека для внеклассного чтения в старших классах средней школы и техникумах немедицинского профиля.
.

Глоссарий и небольшой прогруз автора
.

Читателя-неспециалиста может привести в затруднение изобилие специальных биологических терминов, встречающихся в данном тексте. Не удивительно – ведь автор в некотором роде биолог. Заменять эти термины на более понятные неподготовленному читателю аналоги мне представляется нецелесообразным. Напримет, можно было бы заменить “Т-киллеры” на “клетки – убийцы”, но это ведь будет не совсем точно и немного как бы даже по-лоховски; более того, это не будет достаточно адекватно отображать сути явления. Почему например, авторам космических опер не в заподло грузить читателя всевозможными "кроко-людо-медведоидами", "дезинтеграторами" и "деритринитациями"; Баяну Ширянову - употреблять сугубо узко-специальные терминины вроде всевозможных “тёрок”, “Стендалей”, “мётел”, “центровок” и “струн” ; а мне будет в заподло? Выходит, торчкам дозволительно иметь свой профессиональный жаргон, а нам, ученым, нет? Ну уж нетушки. И поэтому я поступил как В. Берроуз в “Джанки”: оставил все эти “псевдоподии” и прочую специальную муть, а в конце добавил глоссарий, в котором все непонятные термины переводятся на человеческий язык.
.

Также хочу отметить, что рассказ не несёт никакого гомофобского заряда. Некоторую излишнюю резкость высказываний, допускаемую главным героем повествования, живчиком Юммтом-9, вполне можно понять и простить: представьте себя (на минуточку!) на его месте.
.

И еще, пользуясь случаем. В моих текстах кое-где встречаются истинные жемчужины, авторство которых принадлежит не мне: например, “гипофиг”, или “Исповедь Червя-Говноеда”. Я не хочу прослыть литературным вором, и поэтому открыто заявляю о существовании таких заимствований. В этом я не вижу ничего особенно плохого. Даже сам Виктор Пелевин, один из крупнейших авторитетов для меня в литературе и в жизни, не гнушается использовать чужие стебы, особенно в последних своих произведениях, которые буквально ими нашпигованы. Не погнушаюсь и я. Авторство заимствованных перлов мне неизвестно; я их выцеплял случайно на просторах Сети, возможно, на том же Удаффкоме. Ежели кто хочет заявить авторские права на “гипофиг”, “еврейских боевых гномов” или, например, на того же “Червя-говноеда” – не стесняйтесь, пишите мне на ……., и если сумеете убедить меня в своем авторстве - то с меня причитается пиво.
.

max_ushliy@yahoo.com

.

Глоссарий
.

Эндометрий - "кожица", выстилающая матку изнутри.
.

Акросома - передняя часть сперматозоида, используемая для того, чтобы "погрызть" оболочки яйцеклетки и позволить живчику проникнуть вовнутрь.
.

АТФ - клеточное горючее

.
Хиломикрон - задорное словцо. Ни к "хило" ни к "микро" сей термин отношения не имеет, а обозначает ту форму, нечто вроде крошечной масляной капельки, в которой жиры транспортируются в нашей с вами крови.
.

Фаллопиевы трубы - придатки матки, ведущие к яичникам. В трубах, собственно, и происходит оплодотворение яйцелетки сперматозоидом.
.

Крипты - карманы в стенках кишечника, имеющие секреторную функцию.
.

Гаплоидный, диплоидный - состояние генофонда в определенных клетках. Гаплоидными в теле человека являются только половые клетки – сперматозоиды и яйцеклетки; все остальные клетки - диплоидные.
.

Гемолимфа - шняга, которая у многих беспозвоночных заменяет кровь
.
Т-киллеры, лимфоциты, макрофаги – “копы”, клетки иммунной системы человека, задача которых отслеживать и уничтожать всякую болезнетворную контру
.
Пилорический клапан - клапан между желудком и 12-перстной кишкой
.
Эпидидимус - придаток яичка. Но как звучит-то, друзья!
.

Клостридии, баланидии, трихомонады, эшерихии (кишечные палочки), бледные трепонемы и прочая шалупонь - как раз и есть та субкультурная контра, с которой так любит тусоваться наш Юммт. Легитимность нахождения всех этих личностей в организме человека в лучшем случае сомнительна, в худшем - чревата целым букетом серьёзных последствий для носителя. Вопрос о том где наш второй главный герой, хозяин Юммта, успел нахвататься всей этой фауны, выходит за рамки данного краткого повествования.
.

Аскариды, "глисты", нематоды - большие друзья Юммта-9, червеобразные паразиты человека, имеющие сложный жизненный цикл, включающий пребывание в наружной среде, в кишечнике, кровеносной системе, бронхах и легких; и поэтому хорошо разбирающиеся в жизни (что, собственно, и импонирует в них Юммту).
.

Ободочная, подвздошная, двенадцатиперстная - отделы кишечника человека
.
Митохондрии (митохи (сл.)) - та часть клетки, в которой происходит "переваривание" питательных веществ и высвобождение энергии, необходимой для жизнедеятельности клетки.
.

Гифы молочницы - где Юммт усмотрел в жопе молочницу одному хрену ведомо. Суггестивность восприятия есть великая сила.

.